Неточные совпадения
За перевалом картина меняется. Вместо порфиров появляются граниты
и на смену лиственному редколесью выступает хвойно-смешанный лес отличного качества. Маленькая речка, по которой проложена тропа, привела нас на реку Сяненгоу [Сян-ян-гоу — долина, обращенная к солнцу.], впадающую в Санхобе недалеко от моря. Когда-то здесь была лесная концессия Гляссера
и Храманского.
В верхней части Тадушу течет с северо-запада на юго-восток. Истоки ее состоят из мелких горных ключей, которые располагаются так: с левой стороны — Царлкоуза [Ча-эр-гоу-дзы — разветвляющаяся долина.], Люденза-Янгоу [Люй-дянь-цзы-ян-гоу — зеленое козье пастбище.]
и Сатенгоу [Ша-тянь-гоу — долина с песчаными полями.], а с правой — Безыменный
и Салингоу [Са-лин-гоу — долина, идущая с рассыпного хребта.]. Здесь находится самый низкий перевал через Сихотэ-Алинь.
В протестантской Германии образовалась тогда католическая партия, Шлегель
и Лео меняли веру, старый
Ян и другие бредили о каком-то народном
и демократическом католицизме. Люди спасались от настоящего в средние века, в мистицизм, — читали Эккартсгаузена, занимались магнетизмом
и чудесами князя Гогенлоэ; Гюго, враг католицизма, столько же помогал его восстановлению, как тогдашний Ламенне, ужасавшийся бездушному индифферентизму своего века.
Следующей (ниже по течению) будет река Улиха с притоком Янго
и с перевалом к морю. С левой стороны в Един впадают: Тали
и Бя с притоком Чокчи
и с перевалом на реку
Ян (приток Хора), затем река Цзагдасу с притоком Хоймо, потом Оло
и Югихе (с притоками Дюго-Югихе 1-я
и Дюго-Югихе 2-я)
и, наконец, Есын-гу
и Ада с притоком Кю.
За «щеками» долина опять расширяется. Эта местность называется Илимо — по имени реки, впадающей в Такему с правой стороны. Длина ее — 35 км,
и в истоках она состоит из трех горных ручьев. Наиболее интересный — левый ее приток Чаку с перевалом на Такунчи (приток Такемы). По словам туземцев, в верховьях Чаку есть высокая скалистая сопка, которую китайцы называют Ян-Лаза (то есть «Трубчатая скала»). Средний безымянный ключик приведет путника на Билимбе, а правый — на Сяо-Кему.
Наконец мы подошли к скале Ян-Тун-лаза. Тут на опушке дубовой рощи мы немного отдохнули. До моря оставалось еще километра полтора. Долина здесь делает крутой поворот к юго-востоку. Собрав остаток сил, мы поплелись дальше. Скоро дубняки стали редеть,
и вот перед нами сверкнуло море.
И как бы в подтверждение его слов из-за поворота с левой стороны выглянула скала Ян-Тун-лаза — та самая скала, которую мы видели около устья Кулумбе, когда шли с реки Такемы на Амагу.
Тут я записал девять стариков в возрасте от 65 до 85 лет. Один из них,
Ян Рыцеборский, 75 лет, с физиономией солдата времен очаковских, до такой степени стар, что, вероятно, уже не помнит, виноват он или нет,
и как-то странно было слышать, что всё это бессрочные каторжники, злодеи, которых барон А. Н. Корф, только во внимание к их преклонным летам, приказал перевести в поселенцы.
Благодарная детская память сохранила
и перенесла это первое впечатление через много лет, когда Устенька уже понимала, как много
и красноречиво говорят вот эти гравюры картин Яна Матейки [
Ян Матейко (1838–1893) — выдающийся польский живописец.]
и Семирадского [Семирадский Генрих Ипполитович (1843–1902) — русский живописец.], копии с знаменитых статуй, а особенно та этажерка с нотами, где лежали рыдающие вальсы Шопена, старинные польские «мазуры»
и еще много-много других хороших вещей, о существовании которых в Заполье даже
и не подозревали.
Денщик струсил
и остался у ограды,
Ян пошел.
Ян наскоро натянул сапоги, накинул черкеску, взял пистолеты
и, позвав слугу, тоже бывшего кавказца, пошел вслед за фигурой.
Меблировка этой комнаты состояла из небольшого круглого столика, кровати с дешевыми ситцевыми занавесами, какого-то исторического комода, на котором было выцарапано: Beuharnais, Oginsky, Podwysocky, Ian nalit wody w zban, [Богарне, Огиньский, Подвысоцкий,
Ян налил воды в жбан (польск.).]
и многое множество других исторических
и неисторических имен, более или менее удачно
и тщательно произведенных гвоздем
и рукою скучавшего
и, вероятно, нищенствовавшего жильца.
— Ты забыл, — перебил, смеясь,
Ян, — ведь переводчику надо разуметь
и по-таковски, по-каковски говорит тот, для кого переводишь… Понимаешь?
— Добрый молодой господин, — продолжал парень, — обо мне не забыл…
И по дороге к Липецку,
и как отъезжать изволил, наказывал мне строго-настрого: не забудь, Якубек, смотри, скажи-де матушке, я обещал женить вас… Матушка
и добрый наш
Ян, верно, не откажут мне…
Тут
Ян не выдержал
и с сердцем дернул рассказчика за рукав, так что тот закусил себе язык. Между тем баронесса держала кошелек
и, смотря на него, плакала. Какую ужасную повесть прочли бы в этих слезах, если бы перевесть их на язык! Потом, как бы одумавшись, отерла слезы
и начала расспрашивать Якубка, как доехал до Липецка сын ее (о нем-то были все заботы), что там делал, как, с кем отправился в путь.
С большим искусством, хотя
и не с большей удачей, действовал довудца оршанской шайки Будзилович или, как он звал себя,
Ян Пихевич. У самой витебской границе шайку его догнал исправник
и заставил положить оружие. Трудно ему было бороться с таким энергичным
и вездесущим исправником, каков был подполковник Савицкий.
Будзилович, дамский поклонник, всякому прозвищу предпочел незатейливое имя
Ян Пихевич. Полезнее всех возможных военных академий находил он для военного дела учреждение образцового пехотного полка,
и с этой точки зрения смотрел на формирование своей шайки. Любил он также музыку
и сам хорошо трубил пехотные сигналы.
— Мы угостим его по-своему! — продолжал бас. — Пойдемте отсюда, братцы.
Ян! как съедут со двора, ворота запереть
и спустить собак.
— Извольте, я могу подождать.
Ян! подай пальто господину Шульцу, — крикнул громко Истомин
и снова повалился на диван
и уткнулся лицом в подушку.
Ян, как брат наш, без талана
Стал спесив, как богдыхан;
Если верить басням Яна,
То с умом
и с де́ньгой
Ян!
Но поверь его заране,
Взвесь
и мозг в нем
и жупан,
То в болване
и кармане
Ты найдешь пустой обман.